Двенадцать стихотворений А. Пушкина

Следующий вокальный опус — «Двенадцать стихотворений А. Пушкина» [1] — отмечает собой полную зрелость таланта Шебалина как вокального композитора. Выше уже не раз говорилось о значении для советских композиторов обращения к творчеству Пушкина, к традициям русского классического романса. И в творчестве Шебалина двенадцать пушкинских романсов — это не только итог, но и начало нового этапа.
[1] Двенадцать стихотворений А. Пушкина (ор. 23): «Адели», «Роза», «Элегия», «В крови горит огонь желанья», «Испанский романс», «Я здесь, Инезилья», «Пора, мой друг, пора», «В альбом», «Соловей», «Пью за здравие Мери», «Зачем безвременную скуку», «Арион».
Даже при самом беглом знакомстве с этими романсами становится ясным их новое, по сравнению с предшествующими вокальными произведениями, качество. Прежде всего, они гораздо проще, яснее для восприятия, но это вовсе не означает отказа от стилистических исканий, а свидетельствует о новом направлении их. Сравнивая пушкинский цикл с предшествующими, в частности с циклом на слова Есенина, композитор писал в своих «Воспоминаниях»:

«Мое отношение к романсу проделало вообще некоторую эволюцию. Сперва — несколько модернистическая трактовка голоса и сопровождения, вычурность фактуры. Чем дальше, тем больше я стал стремиться к простоте и скромности. Еще в «Трех стихотворениях С. Есенина» дает себя знать витиеватость, загроможденность фактурой и гармонией. Сейчас я совсем иначе написал бы эти романсы, выдвинув на первый план мелодическую линию голоса. Но витиеватость выражения в 20-х годах была распространенной болезнью.

Потом, с начала 30-х годов, это поветрие сменилось, наоборот, стремлением к крайней скупости, нарочитому аскетизму средств. Примеры можно в изобилии найти у молодого Шостаковича. В 1935 году я написал двенадцать романсов на тексты Пушкина — в некоторых из них аккомпанемент изложен почти одноголосно. Николай Яковлевич Мясковский в своих дневниках дважды возвращается к этим моим романсам, первый раз тепло, а второй раз критически [1].

Ему претила преднамеренная скупость изложения, он чуял ее искусственность, а ничего искусственного не любил. Меня же вдруг «понесло» в эту сторону… Дальнейшие романсы — на тексты Гейне, Лермонтова — я писал уже не так «постно», как пушкинские» [2].

Конечно, такое самоограничение не везде проявилось в равной степени, но стремление к большей ясности, отказ от «витиеватости» — везде.
[1] «Романсы отличные, но иногда скупа фактура», — записал он. (Примечание В. Я. Шебалина.)

[2] В. Я. Шебалин. Воспоминания. Запись и литературная редакция М. Д. Сабининой. Рукопись.

«Прояснение стиля» сказалось, главным образом, на соотношении вокальной и фортепианной партии. В предшествующих сочинениях Шебалина, особенно в ранних, часто главной носительницей образа являлась фортепианная партия, вокальная же представляла собой «перевод», подчас мастерски выполненный, речевой декламации на музыкальную «речь в точных интервалах», пользуясь выражением Б. В. Асафьева. В пушкинском цикле мы ясно слышим движение к мелодии, кантилене, не отрывающейся от интонаций речи, но музыкально их обобщающей.

Словом, это та же тенденция, которая отмечалась нами и в лермонтовских романсах Мясковского, и у Прокофьева, и в пушкинских романсах Ан. Александрова и которая вообще является характернейшей тенденцией 30-х годов.

Надо сказать, что для Шебалина движение в этом направлении было, может быть, труднее, чем для многих его современников. Для него могло бы быть опорой обращение к устойчивым, сложившимся и в творчестве классиков, и во всем огромном пласте бытового романса вокальным жанрам, а в какой-то мере и к устойчивым интонациям. Но Шебалину всегда органически претило использование того, что уже стало общим достоянием.

Постоянная боязнь банальности, общих мест — это и сильная и слабая сторона его творчества. Сильная потому, что действительно творчество Шебалина совершенно не засорено банальностями. Но здесь таилась и слабость: боязнь «общих мест» нередко была причиной заторможенности лирического высказывания, особенно опасной в романсе.

Поэтому задача, поставленная в пушкинском цикле, — задача «переинтонирования» музыкально-поэтических образов на современный лад — была для Шебалина особенно, принципиально важной.

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *


Выскажите своё мнение: